Надо готовиться

Надвигающиеся семейные торжества – они как Новый год, только радостные. Надо готовиться загодя. Когда веселье отрепетировано, оно получается искреннее.

Advertisements

В закладки 0

Надвигающиеся семейные торжества — они как Новый год, только радостные. Надо готовиться загодя. Когда веселье отрепетировано, оно получается искреннее.
Взял мандаринов. Сделал в них надрезы. Туда соль. Крупную. Сложил недоумевающие мандарины в банку. Утрамбовал рукой. Банку закрыл. Посмотрел на заточенные взрезанные мандарины. Ну просто переворот в Неополитанском королевстве. Мятеж Чиполлино. Поставил засолённые мандарины в темницу. Надо к ним подходить иногда и в ритме тарантеллы потряхивать. Это на сутки.
Потом я туда волью лимонный сок. Лимоны жму торопливо, вилка, ошметки, семена во все стороны. Залью соком мандарины соленые и ещё на два дня оставлю. Но не в темнице. А просто на кухне. Она тоже не особо веселая у меня. Вид пытаемых аристократов, которые раскисли немного, но цвета не утратили, оживляет серую сталь кухонной обстановки. Человек свежий заходит, видит яркое пятно, радуется, что, может, всё и обойдётся, что померещилось всё в прихожей. А потом рассмотрит мандариновое отчаяние в банке и поймет все навсегда.
Возьму я на праздник филе трески. Треска рыба хорошая. В ней нет изнеженности. Она проста, согласна и лежит. Мужчинам такую рыбу есть можно.
Сбрызну филе маринадом из аристократической мандариновой тюрьмы. Разложу каждый кусок трески на пергамент. Если в доме нет рукописей 15 века, то можно уложить просто на оберточный пергамент, избегая листов в ружейном масле. Когда рыба на бумаге, сверху укладываю греческие маслины. Маслины давлю ножом и укладываю. Давлю и укладываю. Искусство властного управления простое. Дави и укладывай.
И чеснок я тоже давлю ножом. Раздавленные чесночины в горячее оливковое масло, что в сотейнике. Вылавливаю чесночные дольки, когда станет пора. Это чувствуется, когда пора уже.
Выловленный чеснок тоже раскладываю по ожидающим кускам трески. Сверху не очень щедро лью масло, что от чеснока в сотейнике осталось.
Мандарины своей участи дождались. Вытаскиваешь и режешь их. Смотришь по сторонам. Вздыхаешь равнодушно и режешь. Губы поджаты. На каждый кусок трески по две-три дольки просолённых арестантских мандарина. Прокручиваешь перечной мельницей несколько раз. Черный перец падает чешуйками. А белый с розовым перцы просто сыпятся порохом мелким. Листик-другой измочаленного в пальцах базилика.
Заворачиваешь треску в пергамент окончательно. Длинные концы пергамента закручиваешь. И всю эту Великую хартию вольностей в пяти-шести частях на противень. Духовка ждёт. 180 градусов. Свертки в ней должны пробыть минут двадцать.
Достаешь. Пергамент взрезаешь. Депеша из охваченного паникой Парижа. Пар. Ноздри. Чесночное масло. Нежность безвольного филе. Запах соленых мандаринов.
Туда сухого розмарина немного. Я настаиваю и на сухой мяте ещё.
К такому диктаторскому филе трески хорошо давать пюре на теплых сливках, желтке, белых грибах и зеленом горошке. Ну морковь, может, крошечную и отварную, на особицу. Типа, тоже депутаты Конвента. Пусть валяются. Зерна граната.
Вносишь на блюде к столу. Смотришь на всех. Все видят. Защитник угнетённых, истребитель несогласных перед ними.

Валяться в поту

Валяться в поту и воспоминаниях – итог любого неудачного свидания. Оставшиеся полпроцента свиданий- удачные.

В закладки 0

Валяться в поту и воспоминаниях — итог любого неудачного свидания. Оставшиеся полпроцента свиданий- удачные. И заканчиваются когда выстрелом при разводе, когда общим семейным безумием, а когда, если повезёт, и вдовством в деменции.
У меня не было неудачных свиданий. Все свидания мои были крайне удачны. Все три. А ещё один раз я женился и вовсе без всяких свиданий, просто по ошибке зайдя в незнакомый подъезд. Это был мой самый удачный выбор, как выяснилось со временам.

Для некоторых очень отсталых

«Для некоторых очень отсталых слоев провинциального читателя… чтение произведений Вербицкой было бы прогрессом и могло бы оставить в их душе светлый след» Слова Луначарского греют моё исстрадавшееся сердце.

В закладки 0

«Для некоторых очень отсталых слоев провинциального читателя… чтение произведений Вербицкой было бы прогрессом и могло бы оставить в их душе светлый след» Слова Луначарского греют моё исстрадавшееся сердце.
Вербицкая была самой главной феминисткой в царской России.
Писала эмансипированные романы с продолжениями. Тиражи ошеломляли. 280 000 экземпляров в 1915 году. В разгар, что называется, мировой бойни.
Мой любимый феминистский роман Вербицкой называется «Ключи счастья».
Очень русский и очень феминистский. Его так теперь называют учёные дамы-литературоведы- «феминистский». Масса реализма. Веришь с первого абзаца всему. Детали очаровывают неподкупной правдивостью.
Простая девушка Маня ( так автор и пишет — Маня Ельцова) встречает сразу трёх мужчин. На Москве это не диво было даже в те поры. Трёх обыкновенных мужиков.
«Яна Сицкого — князя, революционера и проповедника новой морали, Нелидова — аристократа-помещика, потомка Рюриковичей и Марка Штейнбаха — барона и миллионера…»
Вот всех они их встречает и всех любит. Роман-то называется «Ключи от счастья».
Естественно, что в создавшихся обстоятельствах Маня становится всемирно известной балериной.
Вербицкая не случайно очень часто называет свою Маню «простой» , «рядовой» и «обыкновенной».
Под вой метели в Великом Устюге роман про простую Маню-феминистку читался взахлёб даже «особами духовного сословия». Уж не знаю, о чём там мечтали протоиереи, листая роман. Может быть, прикрыв веки, выбегали они мысленно босые на сцену в легчайших прозрачных туниках. Может быть, непреклонно отказывали не менее мысленно Марку Штейнбаху — барону и миллионеру.
Всё это происходило под взглядом будущего наркома просвещения Луначарского. Который, видимо, тоже читал про «Ключи счастья», покашливая над особо удавшимися главами про прогресс Мани с Сицким, Нелидовым и Марком Штенбахом — бароном и миллионером.
Не только Луначарский читал романы про женскую эмансипацию.
Вот, например, главный человек в истории камчадалов Тан-Богораз Владимир Германович тоже читал.
Его прямо из раввинской семьи бросило в пучину революции, а вынырнул он из пучины этой аккурат в Среднеколымске. И теперь числится в энциклопедиях как «исследователь чукотско-камчатских языков, языка азиатских эскимосов, эвенского языка». Кочуя с чукчами и ительменами годами, на факториях кидался в лавку и покупал произведения Вербицкой. Шкуры, ружейное масло, капканы, чай, табак. И на фоне этого всего джекалондона — Маня Ельцова строит на еловых нарах своё свободное счастье.
Богораз читал моим камчадалам вслух про Маню. Где-то там у сального огонька притаился, заслушавшись, и мой прапрадед. Зачарованный. Видимо, я унаследовал полностью его восприимчивость и литературные вкусы.
Для прочих прапрадедов Богораз ( уже куратор отдела этнографии American Museum of Natural History) рассказывал про Маню чуть суше:
«Г-жа Вербицкая описывает самую толщу минувшей революции: эс-эры, эс-деки, анархисты, аграрные поджоги, экспроприации, дважды распущенная Дума и вся чернокрасная гамма российской политики, и на этом уныло-двуцветном фоне выделяется повесть о том, как Маша Ельцова любила двух мужчин в одно и то же время…»
Ну не двух, а трёх. Но это неважно. Ведь «вместе с тем автор предъявляла женщинам требование никогда не зависеть от мужчины и жить исключительно своим трудом». Жить своим трудом с Марком Штенбахом — бароном и миллионером. Не избегая житья своим трудом с князем Сицким и очередным рюриковичем Нелидовым.
Реализм так мне близок! Особенно высказывания Мани в духе: «Миром должна править Доброта и Искренность. Только с Добротой и Искренностью мир станет лучше!»
Теперь такую мудрость бесспорной не назовёшь. Но в начале 20 века вся подобная мудрота называлась «панэстетизм». И я теперь так буду это называть.

на богомолье

Домоправительница Татьяна отправились на богомолье. Что может подвигнуть довольно жесткого кандидата биологических наук на вдохновенное и истово певческое странствие к святым мощам и благим угодникам? Только работа в нашем семействе.

В закладки 0

Домоправительница Татьяна отправились на богомолье. Что может подвигнуть довольно жесткого кандидата биологических наук на вдохновенное и истово певческое странствие к святым мощам и благим угодникам? Только работа в нашем семействе.
Сам я исполнен благочестия, понятно.
Но домочадцы, набираемые мной наугад во время диких загулов по притонам и роддомам, направят в Святую Землю ползти на коленях даже матерого людоеда-дарвиниста.
Раньше, слыхивал я от людей сведущих, богомольцы возвращались с турецкими стрелами в подозрительно расшитых ватных штанах, обгоревшими на жестоком солнце палестин, исполненными решимости и смиренного рвения.
Благословляя Татьяну воздетой над головой иконой, сладко и распевно выразил надежду, что по возвращению из угодного странствия раба Татиана, наверное, откажется от всякого жалования. И будет работать у нас за пригоршню жмыха и возможность в тепле проповедовать нам добро.
Пропустил мимо ушей ответ домоправительницы.
Хотя когтями ног пробил сапоги от желания ответить столь же образно.
Проводил Татьяну и поехал в своё загородное. Чтобы бескорыстно творить и светло размышлять над рекой и покосами. А домочадцы мои все в загородном уже. Слетелись. Неожиданно. Упихивая торопливо стриптизёрш обратно в машину, поинтересовался у родных мне существ причиной переселения.
Ответ ужаснул. Теперь домоправительницей вроде как я должен быть.
«Съедобный мусор найдёте вон там!», — махнул рукой неопределенно, » раз такое дело… Вон там! Он не такой вкусный, как тот, что будет ждать вас каждый день на обеденном столе, но обойдётся вам немного дешевле!»

за столом камчадалы

Когда мы с сестрой Олей садимся за стол и начинаем есть, многие выходят. Мы с Олей за столом камчадалы. Собой очень ладны, зубы, ножи, локти, щёки над столом. Хищны.

В закладки 0

Когда мы с сестрой Олей садимся за стол и начинаем есть, многие выходят. Мы с Олей за столом камчадалы. Собой очень ладны, зубы, ножи, локти, щёки над столом. Хищны. Глаза блестят. Смышленые такое. У меня во время еды левый глаз косит сильнее обычного. У Оли, когда мясо горой в миске, дергается правое веко. Это у неё от нашей общей бабушки. От общего дедушки у нас ножи и скептицизм к людям.
Ещё под столом во время питания мы елозим ногами. Я, как уверяют редкие очевидцы, урчу. Оля что-то мурлыкает. Разговоров в такие минуты не любим. Что-то кто-то вспискнул, что-то промолвил, мы головы поднимаем и смотрим. У меня левый глаз в сторону совсем отъезжает. У Оли правое веко трепещет. Уши опасно треугольны. Невидимый бубен начинает ритмично и гулко колотить в духоте. Тени хищно ломаются на стене. Змеятся рисунки. Разговор обрывается.
Сосильда однажды гавкнула, мы на неё посмотрели, собачка моя стремительно вышла со своими 35 кг стаффордширского бойцовского мяса, которое мы с Олей, не афишируя особо, считаем довольно аппетитным. Любовь камчадалов к собакам многогранна и правдива. Кормим их грудью, если надо. Закусываем ими на привалах, если надо. Собаки нами тоже закусывают, если им везёт. Это нормальный симбиоз, а не истерические выдумки про дружбу.
Едим мы с Олей очень быстро и максимально. Когда судьба нас разлучает, мы едим очень умеренно, рассуждаем про сбалансированность, используем гарниры из полезных трав,. А как соберёмся вместе, то маски эти лицемерные сбрасываем на засыпанный костями и чешуёй пол. Над нами встаёт зыбкое охотское солнце. Жир — основа нашего застолья. Им мы смазываем наше родственное счастье. Ему мы смеёмся, над ним склоняемся. И поём ему, хотя некоторые думают, что это мы с пережору.
Жир, жар, жадность.
Наши дети не очень любят нас в такие минуты. Мы для них — пугающие пришельцы из лесотундры, от костров и покосившихся идолов. А дети у нас — существа городские, т.е. лживые по части самооценки. Хотя по всему же видно, что родители этих наших детей обладали в своё время неисчерпаемым живительным энтузиазмом, но мало заботились о чистоте помыслов. Иначе откуда их столько? Мы с Олей не то, чтобы совсем со счёта сбились, но очередной дитя для нас — не праздник, а повод попробовать вспомнить от кого он, что удаётся не всегда.

От прохожих

В закладки 0На моей роскошной могиле, на постаменте, увитом мраморными нимфами, пышными цветами, разбитыми цепями и рыдающими купидонами, золотом будет выбита надпись «Неповторимый и сказочно родной безымянный дядя из Самары От прохожих». Чуть ниже фломастером » и архимандрита Евлогия. ДМБ-89″.

В закладки 0

На моей роскошной могиле, на постаменте, увитом мраморными нимфами, пышными цветами, разбитыми цепями и рыдающими купидонами, золотом будет выбита надпись «Неповторимый и сказочно родной безымянный дядя из Самары
От прохожих».
Чуть ниже фломастером » и архимандрита Евлогия. ДМБ-89″.

Вечера на даче

В закладки 0 Я не знаю, как отреагирует нынешняя публика на произведение под названием «Вечера на даче около резиденции премьер-министра Российской Федерации». Допустим, в этой книге будет про колдунов, оборотней, вампиров всяких. И вся эта милота ухает, воет и выходит из могил в двух шагах от дома, в котором премьер-министр отдыхает, а то и живёт…

В закладки 0

Image result for медведев резиденция

Я не знаю, как отреагирует нынешняя публика на произведение под названием «Вечера на даче около резиденции премьер-министра Российской Федерации».
Допустим, в этой книге будет про колдунов, оборотней, вампиров всяких. И вся эта милота ухает, воет и выходит из могил в двух шагах от дома, в котором премьер-министр отдыхает, а то и живёт годами.
Т.е. могут встречаться упыри с премьером и выпивать с его охраной, зайдя на огонёк работающей станций подавления радиосигналов и лазерной антиснайперской защиты периметра ответственности.
А Николай Васильевич Гоголь, ничего! Назвал свой первый удачный литературный опыт «Вечерами на хуторе близ Диканьки». Не побоялся реакции публики.
Как нам всем прекрасно известно, Диканька была родовым имением всесильных Кочубеев. Лучших соратников государя, председателей комитета министров, послов и прочая.
Для обычного Кочубея в 30 лет стать действительным тайным советником (а выше уже просто некуда, выше только царь) — это не мечта, а серая повседневность. Опять назначение, опять трёхчасовой разговор с императором, снова графский титул, а сегодня что? княжеское достоинство в перемешку с орденами…господи! да когда ж закончится эта изнурительная цепь трудовых будней — всё это читалось в глазах Кочебеев постоянно.
И Гоголь, ставя на обложку название имения графа (потом и князя) Виктора Павловича Кочубея, самого прозападного политика империи, у которого вокруг диканьковского дворца все было просто утыкано античными статуями и фонтанами, а внутри дворца всё заставлено вольтерами, дидро и руссо вперемежку с ламартинами и буало-крейбийонами меж ватто и буше, как-то очень остро поступил. Не в плане коньюктуры или насмешки, а просто как-то очень по острому углу в атаку зашел. Зачем Диканька? Не все ли ему было равно?
Выходит не всё равно ему было. Какой-то смысл именно в том, чтобы выставить на обложку Диканьку Николай Васильевич видел.
Мертвецов там понараскидал, басаврюков, ведьм, архаики такой напустил, что братьям Гримм только, ослепши от ужаса, выходить из белесой мазанки на воздух, головами помотать в украинской ночи. Такого кошмара подпустил Николай Васильевич, \что только пальцы щепотью сложишь и набок под лавку падай.
А в Диканьке уже, кстати сказать, водонапорная башня и паровой двигатель стояли. И швейцарская система травосеянья и немецкая система учёта дойности коров. Двойная агробухгалтерия в ломбардской методе. Свиньи имели небольшие характеристики в специальных книжечках с указанием «опоросного поведения» и «меры склочности».
Картофель экспериментально сеяли. Десятирядную кукурузу. Теплая вода поступала на фермы по трубе из английского котла. Оранжереи. При оранжереях девять голландцев с семьями. Коней привозили из Аравии. Много чего ещё про Диканьку сказать можно в этом смысле.
Трезвые и грамотные по улицам ходили, многие со знанием иностранных языков бегали.
Да и просто в самой Диканьке жил человек, хозяин самой Диканьки, который говорил ещё до рождения Николая Васильевича, что империи нужна конституции в духе Монтескье и сочувствовал французской революции. Да и к парламентаризму тоже тяготел. И даже дядю своего, канцлера империи Безбородко уговорил на составление «Записки для составления законов российских» в духе Высокого Просвещения. По родственному, для своих.
Как-то почувствовал Николай Васильевич, что басаврюки и упыри, они надёжнее парового агрегата обогреют Диканьку по итогу. Россия она на все ответ найдёт — хоть на конституцию, хоть на статуи.
Вот вам, господа хорошие, сударики мои разлюбезные, говорит Россия и подталкивает вперед Николая Васильевича, полюбуйтесь на сего молодого исполненного дарований человека, он, можете не сомневаться, так опишет ваш европеизированный раёк, что останетесь оченно довольны. Потому как умеет он. И про правду пишет всё.