Под тему Мышиного короля

Под тему Мышиного короля

Проснулся в гостиничном номере…Под тему Мышиного короля из “Щелкунчика”, которой у нас обычно иллюстрируют новогоднее рождество, пробежался по номеру, чтобы, как Робинзон Крузо оценить место своего ближайшего заточения. В ванной сгрёб все флакончики и засунул за пояс одноразовые шлёпанцы. Взвесил на руках полотенца, прикидывая каким что вытирать? Не сходилось. Вот это – под ноги. Этим – обильное туловище своё, этим – руки, это – для головы, пусть! А это?

И то вон, не сказать, маленькое, им что обтирать или даже заматывать? Озарённый мрачной догадкой, приложил самое маленькое полотенчико, сравнивая, нервно дёрнул щекой, отбросил прочь. Может для лилипутов такие полотенца подкладывают в ванные? Для карликов-баянистов, играющих на баяне по-трое с использованием ног? Загадка. Потом спускал воду в унитазе. Из озорства. Хихикал. Потом, надел на голову шапочку и полез под душ. В душе семь рычагов и у каждого рычага до пяти положений.

Хлестал то кипяток, то ледяная вода. Кричал под дымящимися струями молоденьким подопытным шимпанзе, но экспериментов не прекратил и поочерёдно вывернул все вентили, перещёлкнул все рычажки и у душа что-то с хрустом провернул по ободку. Под кипятковыми струями ,приплясывая и визжа, доказал превосходство своего разума и свёл сложный душ с ума. Душ стал выдавать пар в кабинке. Я думал, что такой специальный успокоительный газ, как в фильмах про Бонда. И косолапенько отбежал в дальний угол, прикрывая обожжённое лицо неопределённым ранее полотенцем. Но пар оказался обычным, не успокоительным, в влажным и тяжёлым. Неприятным. Перекрыл все клапаны и вентили. Постоял посреди ванного погрома. Потом спустил воду в унитазе ещё раз и вышел.

Изучил содержимое мини-бара. Ерундла какая-то.
Включил телевизор. Телевизор сразу предложил широчайшия ассортимент арабских телеканалов. На канале Мучеников во имя имама Али показали, как вешают мужика. Потом мои суданские любимцы порадовали музыкой. Пять мужиков в балахонах как у смерти терзали напольные скрипки и выли в разных тональностях. Шестой, тоже в балахоне, вышел и сел на ковёр чуть поодаль, помолчал, поднёс руки к ушам и присоединился к вою.

Я, прищёлкивая пальцами, покружился перед телевизором, ожидая прихода весёлого настроения. Потом отошёл к окну и посмотрел в него. За окном была грязновая зима и вороны, обнимающите друг друга крылами. За спиной наяривал сводный оркестр нильской филармонии. Переключил канал и попал в царство платного вещания. Анонсы вдохновляли. Яростно терзая пульт, нашёл своё любимое – про животных. На энималпланет, слава богу, показывали фильм прол помёт разных животных.

Вот слоновий – дымящейся и полезный. Вот очень интересный бегемот, который разбрызгивает свой помёт, привлекая внимание самочек. Я заинтересовался. Потом стали показывать энтузиастов-исследователей в жёлтых перчатках и я переключился.

Выворачивал карманы и тряс над кроватью брюками, пиджаком и даже шапкой. Запускал по локоть руку в карман кашемирового пальто. С головой погружался в бумажник. Не готовы мы к приключениям. А только к порокам готовы. Беглый осмотр содержимого карманов эту мысль прекрасно иллюстрирует. Мотков лески, крючков, увеличительных стёкол, топорика, треноги с котелком, фонарика – как не носил с собой, так и не ношу. Жизнь ничему не учит меня.

Пороки наполнили мои карманы малопригодными на одиноком острове вещами. С кем я буду веселиться на острове, что б сгодились три штуки в упаковке? Сам с собой? Ну, в этом смысле я себе доверяю.

Новости про мое заселение в мою же квартиру пока такие – сутки придётся проболтаться в отеле, прежде чем отворят мне мои волшебные двери. Буду обустраиваться в гостинице. Для начала закажу себе завтрак в номер и затаюсь, сверкая глазками-бусинками, в углу.
В комании подманенных на яблочко в платочке детей ходил в кинематограф. Зачарован прогрессом, ходил, разинув рот и направо, и налево. Дивилсся всему. Т.к. на руках оказались дети, которых пока не решаюсь продать на чужую сторонку в кабаре какое или в услужение пристроить, то пошли на мультипликационный фильм. Выбор пал на “Трёх юогатырей и Шамаханскую царицу”. Посмотрел весь фильм молча, внимательно. Встал и вышел. Лютое лесное чёрное скучное говно.

При Сталине всех создателей этого фильма ждало бы суровое и справедливое наказание. Мужчины, создатели этой русофобии, нервно рубили бы уголь на Воркуте. Причатные женщины шили бы парашюты или пели бы арии в оперных театрах Сусуманлага. Вернулись бы зато с золотыми зубами и в мехах.

Мультфильм не просто глупый, он ещё и двуличный до ужаса. Ну это как детям представление устроили, а чтобы взрослые не скучали, то мама с Дедом Морозом целоватьмся взасос начали по пьяной лавочке, прямо тут же, у праздничной ели.

Advertisements

Как известно многим

Как известно многим

Два часа назад внезапно понял, что потерял ключи от городской квартиры. Как и у миллионов соотечественников, мой недуг не сразу бросается в глаза. Здоровых вокруг меня немного. Один женился в прошлом месяце на вдове самоубийцы. Участвовал в свадебном торжестве в нетипичном для меня качестве – свидетеля торжества, а не жениха. Как известно многим, женат я примерно с пяти лет. Увидели мои игры с голубями и сразу отвели в ЗАГС под расписку.

С той поры ЗАГС для меня – дом родной. Не то, чтобы без штемпселя совсем не давали, но лицо у меня полно такого живого лукавства, что со штепселем девушка чувствует себя почему-то надёжней. Возможностью бракосочетаться со мной я выманил и погубил столько непередаваемой голубоглазой красы из мордовских лесов, что даже странно, что женился впоследствии я совсем на других.

Так вот захожу я по личиной свидетеля в квартиру молодой вдовы, ставшей теперь просто молодой. Висит на стене портрет прежнего её удавленника. На портрете прежний счастливец смотрится прекрасно. Есть такой тип лица, который трудно не назвать “краснодарским особым”. Кровь с молоком, надбровные дуги, усы, мощная шея, трапецевидные мышцы бугрят чёрный праздничный свитер и сочетание серьёзности с возможностью в любой момент набросить на себя седло и поскакать, громко ржа, в степь. Что, что надо было натворить нынешней невесте, чтобы вот этот производитель пошёл на крайний шаг, написав семь или восемь посмертных записок? И что теперь ждёт моего друга? Мне его не жалко, просто…

Помимо необоримой тяги к женитьбам, как все поняли, страдаю я рассеянностью. Которая нестрашна, если ты профессор и единственное что можешь потерять – ключи от вивария, в котором вдумчиво размножаются, имечтая о свободе, облучённые крысы, а забыть можешь только формулы, которые легко восстанавливаются.

А если у тебя потерялась связка ключей весом в пуд, на которой только от апартаментов девять дубликатов, плюс амбарные, плюс то да сё. Короче, стоял перед подъездной бронью и понимал, смахивая снежинки с пушистых своих ресниц, что ситуация складывается неприятная как новокуйбышевская стриптизёрша. Что времени уже полночь, что ночевать придётся, робея, в гостинице.

Что собственно и делаю. Понял, как выглядеть подозрительным в отеле “Р.” – в него надо попробовать в поночь заселиться одному, без вещей, с перебинтованной рукой.

В раскольничей деревне

 В раскольничей деревне
Во время давней археологической экспедиции жил в семье у староверов. В раскольничей деревне, на берегу могучей грязной реки.

Не в доме, понятное дело, а в сарае таком специальном. Я как в тот сарай зашёл, сразу понял – дело нечисто, явственно пахнет раскольничьим колдовством. Многие знают, что я из семьи потомственных православных степенников происхожу. Повадки врага знаю. По стенам сарая какие-то ветки, в углах гвозди. Если посчиать количество гвоздей будет, непременно, тринадцать.

Гвоздики, вбитые как-бы случайно, все новые. Первейший признак того, что ждали тебя тут. Средство от такого набёга есть, но оно неприятное. Своих кодунов раскольники называют шептуны и волховиты. Между первыми и вторыми есть серьёзная разница в подходах и непремиримость. Распознаются колдуны и подколдунки просто. Хромают они или палец есть кривой. Хромой хромого воспитывает. Явный признак.

Вот композитор Малер подражал походке своей мамы, привык – так и хромал потом всю жизнь, очень мамочку любил. Так это музыка- дело нехитрое, тем более в малеровом понимании. А сельское колдовство – вещь серьёзная. Например, колдун никогда не скажет “заклятье” или “морок”, а обязательно скажет “стих”. “Я счас вам стих почитаю”, “почитай стих нам” и пр. – верный признак того, что вы в логове у колдунов или в сельском клубе, в библиотеке.

Под портретом хищного Паустовского. Разница невелика, если честно. Вы теперь запросто сможете выявлять шептунов. Услышите слева от себя где негромко читаемого Бродского – смело тычьте в тот угол горящим поленом. И что, что музей?! Хуже не будет. Нет полена – связка ключей подойдёт. Услышали за спиной строки Пастернака, рифмы Гиппиус – немедленно перекатывайтесь через себя с подсечкой и выходом на болевой. Не надо смущаться, если завалите каку-то безобидную, с первого взгляда, старушку. Зло многолико.

Я в классификации хозяев был градской или недовярок. Т.е. недоверок. По классификации хозяев – злобное исчадия ада. Но некрупное. Такой, знаете, средних размеров гадкий таракан в чёрной лапе Вельзевула. Но в целом, относились неплохо. С кольями не гонялись, стекла в молоко не кидали. Непривычная для меня душевность.

Естественно, что как и полагается мелкому бесу начал строить куры хозяйской дочке. Девушка красы изумительной была. Нет, а что мне было ещё делать в деревне? После раскопок? Стоять лицом к забору и смотреть как растёт облепиха?

Дева та рассказала мне чудную сектанскую историю, про падшего ангела. Которая просится на страницы альбомов, длрузья.

А и бог-то послал ангела женщину одну умЕртвить. Приходит ангел к той женщине, а по ней трое дитять ползают по ней, больная она, плчут. Ангел думает-стоит: “Как же это будет? Ведь и детки тогда поимутся за мамкой!” И не стал мертвить женщину. Бог засердился, что он так сделал, и наказал его, на землю спустил. Говорит: “Сам теперь ходи по земле, страдай. И христианствуй на земле, пока не изомрёшь весь. И на земле будешь, покуда тебя ангелом не назовёт строгий до других человек. Назовёт строгий тебя ангелом, я тебя обратно возьму, в рай…”

Ангел стал человеком жить и так жил плохо, всё бедовал да маялся. Не было ему счастья никакого совсем. Пока его к господам не взяли фурманом служить. А господа те докторами работали – лечили людей и с того жили. И говорит ему доктор главный: “Ты вот как, сирой, что я тебе скажу, то ты и сполняй. Вот мы поедем к больному, мимо кабака с водками, там люди злы стоят – ты быстро едь. А как мимо школы поедем – там друзья мои, мне с ними говорить надо, так ты медленно едь!”

А ангел глупой кажился. Мимо кабака медленно едет, а мимо школы как припустит коней. Ну, доктор сердиться начал и говорит: “Почему ты такой непослушный? Я тебе сказал: как мимо кабака ехать – быстро, а как около школы -помаленьку” -“А вот, как мы ехали мимо кабака, там сидят два человека, и они набожные и такие разговоры вели духовные, что забавно было слушать. Я и ехал помаленьку. Амимо школы ехал, там злой учитель дитя бил, чертей славил, яи боялся, что они нам на шею заскочут…”

Тогда доктор сказал: “Так ведь ты ангел!” Фурман возьми и пропади. А доктор лечить совсем перестал и в город уехал, его видели потом некоторые”.

А потом у меня многие интересуются насчёт моего отношения к тому, к этому. Я из той деревни еле уехал. На кафедре еле признали. Из университета уволился, стати, вскоре. Стал тем, чем стал в итоге.

Чего-то в журнале “История упадка нравов” не хватает. Где-то происходит творческая недорботка.
Вчера утром хмурился и смотрел на выбрасываемые из дома харчи, оставшиеся после новогоднего, господи прости, суаре.

Всякий раз, готовясь к празднику, изображаешь из себы европейца. В ноябре, буквально, говоришь громко в людном месте: “милости прошу, милости прошу, всегда буду рад видеть в гостях у ели и угостить-с, чем бог послал -каждому-с по бутербродику с килечкой, бокал освежающего лимонада, яблочко…”

И веришь себе в эти минуты. Представляешь себе трезвые и чистые картины празднования. Вот гости синхронно опускают в стаканы с тёплым молоком сухие бисквиты и негромко объясняются в любви к мызЫке. Вот мы все сидим вокруг стола и играем в библейское лото, читая по памяти из Давида Псалмопевца места по цифрам, выпавшим на бочонках. А вот, подпрыгивая и хлопая в ладоши, слушаем мы, раскрасневшиеся, с блестящими глазами, поздравлние нашего грозного повелителя.

На практике же, на суровой практике, утром 4-го января, кутаясь в шубу, которую выворачивает метель, стоишь на крыльце,в нахлобученной шапке, вцепившись в перила и по-вольтеровски горько смотришь на растущую внизу груду несожранного, искромсанного, обгрызенного и прихотливо перемешенного. Специально что ли гости так забаляются? Зачем было это мясо: и то и особенно вон то, другое?!

Зачем гусей пять штук замучали в духовке? Торты эти…

Утром объявил

Утром объявил

Утром объявил собравшимся за завтраком, что перепрофилировал наш центр пролетарских оргий в молочный санаторий. Цепко оглядывая собравшихся, потряс перед ними счётами и объявил сумму убытков от бесчинств и излишеств. Сумму несколько преувеличил для ровного счёта. “Друзья! Пора приходить ьв себя! Ещё не поздно” – вот так я сказал и ещё раз счётами потряс. Давайте, родные, стареть опрятно!

После завтрака был вынужден уехать в город. По возвращению понял, что санаторий открывать рано. На полдник, под беспощадный свет люстр, спускались гости бережно, держать за перила, друг друга, стены и портьеры. У меня, свежего, румяного, пахнущего морозцем человека лица друзей вызвали неприязнь. И я был готов даже высказаться в этом смысле. Но тут показались наши дамы. Одну-то я ещё утром углядел и замахнулся на неё табуретом, потому как не признал.

Эта меня не простила, смотрела на меня холодно и презрительно. Мой истошный крик “Старуха! Старуха за мно пришла! Свечей несите! Огня! Ещё огня!”, видно, забудет она не скоро. А не надо было ко мне без стука вваливаться под надуманным предлогом… Глядя на дам, встал из-за стола и вышел в кабинет, к сейфу. Порнял, что с таким женским состоянием праздник действительно надо заканчивать.

Не знаю, как в приличных домах, а у себя в хвойном лес я завёл порядок: приехали гости, объятья, улыбки. Поздоровались. Разговорились. То-сё. А через час я с ящиком захожу и с гостей ценности собираю. В основном, с женщин. Причина проста – нацепят на себя бриллианты, изумруды и жемчуга. А потом обязательно что-то потеряют во время чувственных плясок. И будет вой до неба, слёзы и крысиные взаимные подозрения. Я один такой новый год уже отпразновал. Забуде не скоро.

Тогда девушка Света приехала в какой-то проволочной шапке с висюльками по переферийному ободу. Вне больничных стен и не в ставке Батыя такой головной убор смотрится диковато. По мому разумению, такие волшебные шапки баба должна надевать, когда вызывает летучих обезьян у распахнутого окна. Или танцует фокстрот в Чикаго, накануне отмены Сухого закона. Идеально, конечно, эта шапка смотрелась бы на деве в гробу, под курганом. Ну, а молодая моя современница в такой шапке появляться среди живых людей не должна. Походила Света в этой прелести, поблестела висюльками, вызвала змеиное шуршание в сердцах остальных участниц необъявленной войны.

А потом застолье сменилось танцами, потом ещё одно застолье случилось, потом все кинулись в лес, потом из лесу, потом снеговики, потом баня и ныряния, потом всех сморил тяжёлый сон в серпантине. Проснувшись и сухо сглотнув, волшебной короны своей Света не обнаружила. Я прибежал на крики и рукой закрыл свои глаза. В угаре свирепых поиков Света не успела побеспокоиться найти остальные свои пропажи. А поверьте, они были! Поэтому я кинулся и довольно быстро отыскал сначала светины трусы.

В остальных спальнях нашли остальные кружевные предметы. Маршрут отхода к окончательному сну у Светы был, на мой вкус, несколько причудлив, если не сказать более выразительно, но кому я могу быть судьёй? Нашли почти всё, но не нашли короны. Это были чудесные посленовогодние сутки. Вой, плач, звонки по телефону, проклятья, обвинения в краже, призывы каки-то мутных друзей-мусоров на помощь, беготня, визги.

Всё это Света проделывал неутомимо. При этом ещё и пила с двух рук, чтобы успокоить нервную систему. Я сначала как-то пытался соответствовать, а потом устал. Перестал бродить за ней и успокаивать. Да и Света тоже притомилась к ночи. Оглядев разворошенное поисками родовое гнездо своё, вышел я во двор. И увидел снеговика. В снеговик было вбито несколько (три) моркови.

Одна символизировала нос. А две остальные подчёркивали открытость снеговика всем видам удовольствий. Вот на третьей моркови, наиболее, я считаю, возмутительной, и болталась эта грёбаная светина тиара. А возле неё прыгали две весёлые вороны.

С той поры отбираю у гостей всё ценное, а потом возвращаю, конечно, тем, кто вспомнит.
В каком кулаке, спрашиваю. Шутка. Просто вываливаю на стол – нате! забирайте, мне лишнего не надо. На свежего человека эта сцена может произвести неправильное впечатление, но таких у меня в гостях не бывает.

Проводил наиболее стойких товарищей, уминая их в салон автомобиля ногами. Проверяя багажник, чуть было не был сам увезён и проехал в развевающемся халате метров сорок, держась руками за бампер. Тормозил ногами и разинутым ртом, которым собрал богатую жатву из несвежего снега с казахской, как выяснилось, суховейной пылью. Не могу сказать, что мне понравилось, но радует то, что руки мои по-прежнем крепки.

Потом прошёлся, вздыхая и отплёвываясь песком, по помещениям.
Сел у раскрытого рояля и задумался, подперев выразительную голову свою кулаками, по прежнему сжатыми по толщине бампера.

Раньше всё было как-то иначе

Раньше всё было как-то иначе

Ещё перед тем обжигающим моментом торжества, когда я в распахнутой белой шубе на голое тело и в высоких лаковых сапогах на платформе, начал кружиться притаптывая левой ногой и поводя плечами, обратил внимание на то, что половина собравшихся яростно отправляет кому-то смс-сообщения. А эти “кому-то” тоже, видно, сидят за столами, но отвечают регулярно. У всех такая насыщенная жизнь, что даже на степеннное боярское величальное застолье времени нет. Раньше всё было как-то иначе. Без вот этого телеграфирования.

Раньше, если уж в промежутке между блюдами захтелось тебе эдакого, знаете, общения, то, поглаживая бороду, выбирая из неё гусиные ошмётки и давленную бруснику, поманишь взглядом кого из расторопных и басовито эдак: “Прохор, ну, ты там распорядись, значит, чтоб поприличней…” И вот уже Прохор вталкивает в жарко топленную горницу какого ни есть собеседника с вываливающимся чемоданом подмышкой. Усаживают его напротив тебя, чуть поддавливая на плечи, несут ему на едином блюде, что собрать смогли второпях: поросёнка холодного, пирога с грибами, квашенины хрусткой, лебяжий полоток под луковым томлёным взваром на сливках, пряника аржаного с патокой, полоску арбузовую. Сам, не чинясь, нальёшь в стакан отогревающемуся из гранной хрустальной бутыли перегонного вина.

“Давай, гостюшка, исповедай нам про диковины какие, что где видел, пока ваш литерный мы в степи не встретили-остановили, как жить дальше думаешь?”

Тут и остальные сотрапезники подтягиватся начинают. Тоже им любопытсвенно. Тоже хочут время провесть с душевной пользой, пока состав на путях выгорает да разбеглых по сугробам долавливают в лесополосе, да пока казённого казначея досками деловито давят и пятки ему подщетинивают.

Так за неспешными распросами ночь новогодняя и пролетает. Один то расскажет, другой же – иное. Тут тебе и про электричество, и про кораблекрушения и про про графинь, и про что хошь. Кто и споёт, кто и попляшет.

Так как-то на душе радостно и светло от всего этого. Дослушаешь про разлучённых детей американского маркиза – Жози и Джеймса, встанешь, вытирая слёзы, губу покусывая, оботрёшь на крыльце лицо снежком обмятым, гарью припорошенным, да прямо так, с красными глазами, но белою душой, сядешь в розвальни. “Прощевайте, люди добренькие! Лихом мя не поминайте, християне столичные!” Да сапогом в спину возчику – гони, родной, дави, за всё плачу! Пока со станции выезжаешь, всё рукой машешь оставшися. Кто из сарая на карачках выползает, придерживая руками что бог послал, кто на заборе повис в вывороченной женской шубе с перелиной и стеклярусом, кто к колодезному вороту привязан, льдом на башке искрится в рассветной синеве…

Но рады все, живы! Вон уже валенки чужие примеряют, хвастаются часами или муфтой новой. Всех трясёт, конечно, но это озноб не смертельный. Потому как жизнь – она всё превозмогает и на пепелище возродиться наровит. “Скоро, ох, вернусь! Смотрите тут у меня!”, – прокричишь весело. А тебе в ответ хриплый вой “агаа, да, понятное дело!” И звонарь на колокольне ногами в колоколе качает – бом, бом! Вот он – настоящий Новый год. А не когда мандарины и пьяные карлики на ходулях.

Теперь, конечно, всё не то. Химия какая-то. Нет естественности. Сидим в заведении в односложным названием, выбритые, загорелые, невесёлые люди.

Иногда некоторые люди

Иногда некоторые люди

Иногда некоторые люди делают незнакомцам всяческие подарки. Бродят весёлые и шальные по улицам, суют оробевшим встречным сюрпризы, кричат: “С новым годом! С новым счастьем!” Обычно так делали командировочные газовики в районе гостиницы “Россия” до 1987 года, примерно.

А есть люди, которые немногословно вывешивали поздравительные газеты в подъездах кооперативных домов в районе улицы Усиевича. В этих газетах были фотографические монтажи с ракетами и нотами. Были там ещё стихи. Жители кооперативных домов, дожидясь третий год решения своего вопроса и вылета в Вену, очень, конечно, ждали этих стихов.

Вот и любимый мой писатель В. Березин порадовал читателей своего журнала рассказом про Деда Мороза. Огромное количество людей завидует писателю В.Березину. Он один владеет таинственным искусством игры бровями в тексте. Порой у меня складывается ощущение, что писатель В.Березин пишет свои рассказы умершим членам Политбюро.

Так и видится эта картина: писатель В.Березин сворачивает рассказ в трубку и отправдяет его куда-то в серую стену пневмопочтой, которая всасывает с некоторой жадностью березинский текст и с невесёлым чмоканьем отправляет его в склеп, в мумицированные руки прежних великих владык, сидящих в пыльных бордовых креслах у платиковых столов с кнопками и тугими тумблерами.

Так вот сегодня я умудрился прочесть в тесте писателя В.Березина такие строки:
—————————-
За стойкой, под портретом Деда Мороза в дубовой раме, стрекотал факс. Бумага ползла по ковролину, складываясь причудливыми кольцами.
—————————-

И отлегло у меня от сердца. Се человек!

хочется бежать прочь

хочется бежать прочь

Многие люди обладают удивительным качеством. Пишут про обыденные, вполне приземлённые вещи (семья, пищеварение, работа, соседи, здоровье, родственники) с такой искренностью, с такой страстью, что хочется бежать прочь. Не покидает впечатление, что всю эту бурю переживаний человек не печатает на компьютере в тепле и сытости, а морзянкой выстукивает обгоревшей головой о закопчённую сталь бункера под сипение горящей системы фильтрации.

У меня есть немало драматически одарённых знакомых, которые живут в таком режиме годами целыми семьями и поколениями. Утром встали, перекатываясь и качая маятник, выбежали из своих укрытий и тут же начинается страшная трагедь. Голоса звенят, общая вибрация такая, что бабушка, сипло воя, сидит на комоде с двумя чешскими вазами в руках, а по полу катаются домочадцы, пытаясь дотянуться пальцами до глаз собеседника. Решается вопрос: кто будет яичницу, а кто хочет омлет…

Завидую. У меня как-то не получается, чтобы на всю катушку. Не получается смешать чувство собственного достоинства и ненависть к семье. А без этого смешения всё, понятно, насмарку.

Акияма (член нижней палаты японского паламента) был в 1904 году арестован токийской полицией по подозрению в государственной измене и посажен в тюрьму. Акияма публично выдал планы японского генрального штаба по отвоеванию “всего Тихоокеанского побережья России”. Вышел в эфир, практически, открытым текстом.

Степень готовности Японии к войне с Россией удачно иллюстрирует список токийских учебных заведений, составленный Акиямой, в которых углублённо изучался русский язык.
1. Токийская школа русского языка.
2. Токийское высшее училище иностранных языков. Кафедрой русского языка заведовал бывший офицер военно-морского флота России Смысловский.
3. Академия генерального штаба.
4. Токийский юридический институт.
5. 1 токийское училище для мальчиков.
6. 2 токийское училище для мальчиков.
7. Около десятка религиозных православных школ.

И это только в столице.

Поэтому не очень удивительно, что во время осады Порт-Артура из японских траншей и галерей на чистом русском языке раздавались вопросы о здоровье и добрые пожелания. Обычно после таких вопросов и пожеланий, убедившись, что русские солдатики там есть, японцы пускали в туннели “серные дымы”.

А что это за ересь такая, социальный капитал какой-то?! Я ничего не заказывал! И почему социальный капитал (мой! мой! капитал!!!) колеблется в размерах. Уж не растрачиваю ли я этот социальный капитал? Уж не пользуется ли кто моей добротой?